Братья и сестры. Тетралогия [Литрес] - Фёдор Александрович Абрамов

«Эх, болван, болван! – говорил себе Михаил с издевкой, как бы со стороны. – Наишачился, начертоломился досыта – и рад. Немного же, оказывается, тебе надо. Ну да удивляться тут нечему. Всю жизнь от тебя требовали рук. Рук, которые умеют пахать, косить, рубить лес, – так с чего же тебе голова-то в радость будет?»

3

Лыско залаял, когда Михаил подходил уже к старой конюшне. Залаял яростно, во весь голос в том самом месте, где когда-то стояла силосная башня, и ему ничего не оставалось, как свернуть с дороги, потому что беда с этой силосной башней, а вернее – с ямой, которая от нее осталась: постоянно кто-нибудь сваливается – то корова, то теленок, то овца. Лень засыпать, завалить. Бросят наспех какую-нибудь некорыстную дощонку-жердину сверху – и ладно.

И вот так оно и оказалось, как думал Михаил, когда осветился спичкой: опять не была закрыта как следует яма. Со стороны деревни дыра такая, что страшно взглянуть.

Однако сколько он ни чиркал спичек, не мог прощупать глазом черноту ямы до дна – глубокая была, метров на шесть.

– Замолчи! – прикрикнул он на пса.

Тот прыгал и ярился вокруг так, что песок и камни летели вниз. С гулом, с грохотом.

Михаил на ощупь ногой нашарил в темноте бревешко, лежавшее возле ямы, отыскал таким же образом две жердины – надо было хоть маленько прикрыть яму, долго ли до несчастного случая? – и вот только он начал укладывать весь этот хлам, как снизу, из непроглядного чрева, донесся отчетливый человечий стон.

– Кто там? – крикнул Михаил в ужасе.

Молчание. А потом, когда он во второй раз спросил, совсем-совсем запросто:

– Я, Миша… Я…

– Ты-ы? Евсей Тихонович? – Михаил сразу узнал старика по голосу. – Да как ты сюда попал?

– Ох, ох, Миша… Господь наказал…

– Водочка наказала, а не господь. Это ведь ты с пьяных глаз в яму-то залез, да? Ноги-то у тебя хоть целы?

– А не знаю, три дня и три ночи лежу, как распятый…

– Подожди немного. Что-нибудь придумаем.

Он сбегал к скотному двору за лестницей и заодно прихватил там, в запарочной, открытой настежь для проветривания, «летучую мышь».

Наконец по лестнице с зажженным фонарем Михаил начал спускаться в яму. Страшная душина и зловоние ударили ему в нос. Он на секунду остановился, заорал:

– Да ты что – навоз решил тут разводить? Почему не кричал, не орал что есть силы?

– А пострадать хотел…

– Пострадать?

– Страданьем, Миша, грехи избывают…

– Да какие же у тебя, к дьяволу, грехи? Всю жизнь по тебе ходили, ноги вытирали, а ты – грехи…

Михаил поборол в себе брезгливость и отвращение, заставил себя спуститься на дно ямы.

– Миша, ты не возись со мной, ладно? Оставь меня тут, в яме… Хочу, как пес шелудивый, издохнуть в нечистотах…

– Замолчи, к дьяволу! Голоса надо было не подавать, раз в этом нужнике решил сдохнуть…

– А не мог, не мог, Миша, совладать с плотью. Плоть голос подала… Не я… Пить, пить мне дай…

– Погоди с питьем-то. Питье-то там, наверху…

У Евсея оказались сломанными обе ноги – криком закричал, когда Михаил попытался посадить его, – и как было одному справиться! Пришлось бежать за помощниками – за Кешей-рулем и Филей-петухом: те жили ближе других.

И вот после долгой возни, после того, как сколотили из досок помост да помост этот обвязали веревками, они наконец вытащили старика.

Глава семнадцатая

1

Доктора из района привезли на другой день после обеда.

Он не осматривал больного и минуты – ему достаточно было взглянуть на его ноги, фиолетово-синие, распухшие, как колодки.

– В больницу, отец, надо ехать. Срочно.

– Резать будешь?

Доктор посмотрел в глаза старику и сразу понял, что этому человеку врать нельзя.

– Буду.

Евсей на секунду закрыл глаза, затем, собравшись с силами, поискал глазами Егоршу.

– Выйди, Егорий, ненадолго. Оставь нас вдвоем…

А когда тот вышел, спросил:

– Сколько мне житья еще дашь?

– А вот починим, подремонтируем – поживешь еще…

– Ну дак я тебе точно скажу: через три дня меня не будет. Сегодня какой день-то? Среда кабыть?

– Среда.

– Вот-вот. Субботу-то я еще проживу, промаюсь, а потом, как суббота истухнет да воскресенье Христово настанет, я и отойду. Взгляну последний раз на солнышко и отойду.

– Отойдешь? Так решил?

– Так. Так господу угодно.

– Ладно, дед. Хватит морочить мне голову. Надо срочно ехать. Каждая минута дорога.

Евсей вдруг расплакался, как малый ребенок:

– Да что я тебе худого-то сделал? Пошто ты послушать-то меня не хочешь? Оставь ты меня во спокое, дай умереть человеком.

– А я на то и на свете живу, чтобы не давать людям умирать.

– А нет, нельзя мешать человеку, ежели он хочет помереть. А я все равно помру. Три дня, три ночи лежал в яме, в скверне, как Лазарь во гноище, зачем? А затем, чтобы очиститься перед смертью, грехи с себя снять… – Евсей передохнул немного и сделал заход с другой стороны: – Умный человек, науки учил, а подумал, нет, зачем мне жить-то? Ноги отрежешь – кому я такой надо? Людей-то ты пожалей, коли меня не жалеешь…

Доктор задумчиво в который уже раз оглядел темную срубчатую келейку, посмотрел на красную лампадку, теплящуюся в переднем углу, на черные ящики божественных книг, грудой сложенных на лавке под лампадой.

– Дети у тебя есть, отец?

– Нету. Никого нету. Было два сына, оба воителями преставились.

– На войне погибли?

– На войне.

Доктор опять помолчал, опять поводил вокруг глазами.

– Ладно, отец, – сказал он глухо. – Будь по-твоему: помирай человеком…

2

Приходили люди – свои пекашинские, из окрестных деревень, крестились, бухали на колени, говорили всякие болезные слова, – Евсей оставался в забытьи. И Егорша, все эти дни безотлучно находившийся при нем, уже начал было думать, что он так и не услышит больше старика.

Но услышал. Услышал, когда поздно вечером в субботу в избенку влез Михаил.

– Вот и дождался я тебя, Миша, – вдруг заговорил Евсей и, к великому изумлению Егорши, даже открыл глаза. – Все люди бензином да вином пропахли, а от тебя дух травяной, вольный. С поля, видно?

– С поля, – ответил Михаил.

– Трудник ты великий, Миша. Много людям добра сделал… А вот одно нехорошо – от сестры родной отвернулся.

– Ну об этом что сейчас говорить.

– Последние часы у меня на земле остались – о чем же и говорить? Все хочу, чтобы у людей меньше зла